Полуночник


На улице темно и прохладно, мерцают тускло фонари. По сырому асфальту стелется туман. Иду по пустой улице и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ел, а краем уха ловлю детский смех, доносящийся как будто бы откуда-то сзади.

Они выскакивают передо мной абсолютно неожиданно: три невысокие фигурки — сплошное хихиканье, запах конфет и светящиеся рожки на головах. Луч фонаря выхватывает по очереди из сумрака счастливые мордашки, голые исцарапанные коленки, вытянутые вперед ладошки — я вижу трехглавого призрака праздника El Día de Muertos и детей.

— Конфеты или жизнь! — орет трехглавое чудовище.

Я поднимаю руки — сдаюсь, вздымаются вверх полы длинного черного пальто. Дети резко замолкают.

Тома, — самая младшая, ей совсем недавно исполнилось шесть, — смотрит вдруг очень испуганно.

— Я хочу домой, — хнычет она и тянет старших за руки.

Те застыли, не в силах оторвать взгляда от моих босых ног.

— Ну что, — говорю, сдерживая смех. — Ну что, ребята, пощадите меня?

От звука моего голоса Айжан — на вид ей лет 12, — словно выпрыгивает из состояния гипнотического ужаса и больно щиплет за локоть Димаша. Тот вздрагивает от боли и меряет ее свирепым взглядом.

— Нам, кажется, уже пора, — тоненьким голоском послушной девчушки говорит Айжан, избегая смотреть на меня. — Родители обыскались.

Меня разбирает хохот, потому что я знаю, что творится в ее голове: там борются два желания — сбежать отсюда чтобы только пятки сверкали и подойти поближе и взглянуть еще раз на мои ноги, которые растут из самой земли.

— Ага, — кивает Димаш, не смея оторвать взгляда от земли. Ему вдруг вспоминаются сразу все омерзительные вещи на свете — запах подгоревшей каши, крики ругающихся родителей из-за стены и вывороченные внутренности котенка, которого переехала машина на дороге перед домом. Котенку было всего три месяца, и Димаш его очень любил.

В ушах у него вдруг зазвенело, к горлу подкатил ком. Он почувствовал странное напряжение в голове, словно все мысли вдруг собрались в одном углу внутри черепа и принялись вибрировать.

— Мой котенок, — пробормотал он, схватился за шею, согнулся пополам — и рот его обожгла струя рвоты.

Я проследил, как Айжан вскрикнула и бросилась к нему, медленно опустил руки и подошел к малышке. Тома перестала хныкать и уставилась большими глазами на мою руку, исчезнувшую в кармане. Дружелюбно улыбаясь, кладу ей в вытянутую липкую ладошку подарок — яблоко в карамели.

Ничего слишком зловещего в этом нет: я ведь не монстр, в конце-концов. Это просто яблоко в карамели, обычное печеное красное яблоко: Тома очень голодна.

Она опять тянет ко мне руку, и я чувствую расходящиеся от нее волны образов — вечно пьяный отец, запуганные мать и старший брат, безденежье и много грусти. Во мне тоже поднимается волна, которую чувствует уже Тома — это ярость.

Кидаю взгляд на бледного Димаша, который борется с позывами рвоты — он мне не нужен, этот грустный и злой мальчишка. Страх и ненависть к отцу выпили его, в нем ничего не осталось из невинного детства. Если я допью все зло, что в нем осталось, как мне этого хочется, он опустеет совсем.

Смотрю на малышку: бороздки от слез на личике, исцарапанные коленки, синяки на тонкой руке выше локтя, по форме напоминающие следы от пальцев. Я вернусь за ней. Я точно это знаю, и она тоже это понимает — вижу по глазам. Только не сегодня.

Отворачиваюсь от детей, ни один из которых не уснет этой ночью. Они смотрят мне вслед все втроем, но только Айжан осмеливается крикнуть:

— Да кто ты, черт, вообще такой?

— Следи за своей маленькой подружкой, девочка, — отвечаю я. — У них дома небезопасно.

А сам ускоряю шаг, потому что Лета должна была уже заждаться меня. Вижу ее, когда подхожу к дому. Она стоит на заросшей лужайке в пижаме и дрожит.

— Полуночник! — при виде меня она радостно улыбается, торопится взять за руку, обнять, прижаться к пальто.

Я обнимаю ее в ответ и чувствую, как сильно ее колотит.

Заглядываю ей в глаза.

— Ты замерзла?

Подвожу ее ближе к горящему дому, чтобы согреть жаром. Пока мы стоим, наслаждаясь музыкой вылетающих из окон стекол и трескающегося кирпича, поедаю воспоминания девочки о пережитой боли, как роскошный ужин из нескольких блюд: злость — на первое, обида — на второе с гарниром из отчаяния в качестве соуса. А на десерт — ревущая ярость.

Моя новая названная дочь не заслужила таких воспоминаний.

Когда Лета слабеет, поднимаю ее на руки и баюкаю, как младенца.

— Полуночник, я хочу домой, — бормочет она.

Пространство-время разверзает перед нами свою пасть, и я шагаю прямо внутрь, бережно прижимая к груди свою новую дочь. Мы покидаем ее бывший дом, в котором она провела долгие несчастливые 10 лет, ни разу не оглянувшись.

****

Мы перерождаемся вместе во время перехода, и в новый мир сходим новые мы — не тронутые страданиями.

— Полуночник, — зовет меня она, но я отрицательно качаю головой.

— Теперь нам обоим нужны новые имена. Зови меня отцом.

Она понятливо кивает, переводит взгляд на дом с зеленой лужайкой, который растет из пустоты на ее глазах.

— Да, Отец, — послушно говорит она.

— Ты тоже должна сказать мне, как тебя звать, — объясняю я ей, пока мы идем по извилистой тропинке к белому крылечку.

— Ну это же очень просто! — смеется она и взбегает по ступенькам в дом своей мечты.

Теперь, когда ее семья мертва, а воспоминания о прошлом померкли в памяти, она может позволить себе радоваться жизни.

— Я — Полуночница.



  • Поделиться

Похожие произведения